vvshah

Category:

Война и я (Часть 3)

Помню себя с двух лет (это точно). Просыпаюсь в нашей квартире в  доме на Ждановской улице, горит синеватый фонарь (красивый абажур из  стекла), и я ищу редкие крошки на простыне и не могу их найти. Я  возмущён, огорчён, обижен, растерян: куда делись мои крошки?

Чистая простыня.

Хочу есть.

Мне дают попить воды, а еды нет.

Мама садится рядом, кладёт руки на мою голову, гладит, и я засыпаю.

Просыпаюсь и снова ищу крошки. А крошек снова нет.

Я начинаю плакать, рыдать, орать, взывать. Крошки не появляются.

А я хочу есть.

Устойчивая ассоциация: война, белая простыня, и я ищу крошки, хлебные крошки...

Всю блокаду Ленинграда мы с мамой провели в городе.

Все 872 дня.

Голод.

Это поразительно. Первые годы после войны мы ели более или менее  регулярно: картошка, капуста, хлеб, молоко, рыба (корюшка), макароны,  рис, гречка, манка, летом — яблоки (по одному в день, но яблоки!), по  праздникам — карамель (конфеты) и царское угощение — шпроты.

Рыбку всю съели, а масло от неё осталось. Покрошить туда хлеба  чёрного, он пропитывается маслом... Вкуснотища! Но это — по праздникам. 

Поразительно: сколько бы и чего я ни съел, у меня не возникало (и не  возникает до сих пор) чувства сытости. Мне постоянно хочется есть.

Когда мы с мамой в послевоенные годы бывали в гостях или у богатых  родственников (у них часто на обед давали курицу, всегда — котлеты и  фрикадельки), я до неприличия быстро уминал всю еду со стола и заявлял,  что хочу ещё.

Мама потом, когда мы уходили домой, делала замечание, что я слишком быстро ем и слишком много кладу себе в тарелку.

Это потом я узнал, что в блокаду нам полагалось по 125 граммов хлеба  на человека. Я от голода еле привставал в кроватке. Ходить не мог. Был  совсем слабым. И думал только об одном: еда, хлеб, поесть...

Сейчас мне 80 лет. Я до сих пор не могу выбросить несъеденный кусок  хлеба. Если не смогу съесть — не начну откусывать. Оставлять еду в  тарелке — грех. Выбрасывать еду — позор, стыд, преступление.

Теперь я понимаю: это всё на подкорке — желание поесть. Живот  распирает, уже некуда, ничего не влезает, а всё равно глазами хочется.  Ты вынужден останавливать себя силой воли: не ешь, нельзя, будет плохо.

Если собираю крошки со стола, помимо своей воли, не закрывая глаз, вижу себя, двухлетнего, в кроватке в поисках крошек.

Не нахожу их и плачу.

Почему плачут дети? От обиды, от несправедливости, от того, что кто-то не обращает на них внимания.

А ещё плачут, чтобы освободиться от распирающих тяжёлых эмоций.

Почему плакал я из-за крошек, которых не было? От обиды, от страха, от горя, но прежде всего — от голода.

Я хотел есть.

...Когда мы с Юрием Владимировичем Никулиным закончили писать книгу  «Почти серьёзно…», то дали почитать рукопись знаменитому писателю  Константину Михайловичу Симонову. Книга ему понравилась.

— Всё хорошо написано, убедительно, и о войне — правдиво. Только вот один эпизод небольшой я бы на вашем месте сократил.

— Какой? — спросили мы.

— А тот, где три матроса охраняют десяток буханок хлеба на брезенте.  И одна женщина не выдержала и кинулась за хлебом. А матрос её убил. Об  этом или повесть надо писать и всё подробно рассказывать, или ничего. А  так — мимоходом — не надо. Какой матрос, какая женщина, как они жили?  Почему матрос выполнил инструкцию и стрелял в женщину? Почему женщина,  зная, что за это могут убить, кинулась за хлебом? Тогда бы получилась  повесть о голодном Ленинграде. А вот так, как у вас... Сократите этот  кусок. Уберите.

То же самое об этом фрагменте рукописи нам сказал и публицист, педагог Симон Львович Соловейчик.

И тут маленькое добавление. Одним из главных цензоров в СССР был Владимир Алексеевич Солодин.

У нас возникли с Юрием Владимировичем Никулиным сложности с цензором  издательства, и мы напрямую пошли к начальнику. И Владимир Алексеевич  Солодин, главный цензор по литературе, театру, кино, прочитав рукопись  книги и поставив на ней печать "Разрешено к публикации", сказал нам:

—  Обо всём можно писать, но вот эпизод, где хлеб охраняют матросы,  надо убрать. Нехорошо, когда советский человек убивает женщину из-за  хлеба. На самом деле в блокадном Ленинграде, — и тут он посмотрел на  меня, — сложнее всего было детям. Были случаи людоедства. Лучше об этом  не рассказывать. Не обо всём, что было в Ленинграде, можно и нужно  сегодня говорить. Не обо всём.

Жду Вас на своём сайте!

Если Вы курите, прочтите мою книгу «Курить, чтобы бросить!»

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded